Консультация +79250362627 (Viber, WhatsApp)

Невыдуманные истории людей, бросивших наркоманию (1-я часть)

Скачать книгу

Невыдуманные истории людей, бросивших наркоманию

     Посвященная проблеме наркомании, книга не замыкается на узких вопросах, связанных с лечением этой страшной болезни, а рассматривает тему во всей сложности социальных и психологических проблем, без понимания которых невозможно преодоление зависимости. В центре повествования - характеры людей, их сложные взаимоотношения друг с другом. Язык не отягощен специальной терминологией. Цель книги - рассказать всю правду о столь распространенном в наши дни зле, как наркомания, вскрыть ее психологические и социальные причины, показать, что из, казалось бы, заколдованного круга все-таки есть выход. В новой книге гораздо меньше рассказов о "подвигах", совершенных ради наркотика, гораздо больше внимания уделено психологии человека, который попал в зависимость и сумел из нее выйти. Речь здесь идет уже не об отдельных пациентах экспериментального реабилитационного центра, а о целых семьях, отношения в которых изменились настолько, что наркотикам там просто не осталось места. Важно, что в новом издании отражен не только опыт людей, преодолевших зависимость, но и опыт профессионалов, история развития и становления новых взглядов на проблему наркомании в среде врачей, поиска новых эффективных методов лечения, формирования и опробования отечественных методик, конечной целью которых становится полная реабилитация и ресоциализация наркозависимых людей. О своем опыте лечения наркомании рассказывает один из ведущих специалистов в этой области, автор первой отечественной программы лечения и реабилитациии больных наркоманией методами психотерапии Леонид Александрович Саута. Своими взглядами на проблему наркомании делится клинический профессор Университета Калифорнии Сан-Диего Игорь Куценок. В книге отражено качественно новое для Украины явление - формирование общественных объединений, ставящих своей целью борьбу с распространением наркомании - таких, как Всеукраинский родительсткий комитет - организация, объединившая родителей, выступающих как сплоченная едиными целями и жизненными принципами часть общества. Наркомания - следствие неправильного образа жизни, извращенной системы ценностей, инфантильного представления об отношениях людей, о мире и своем месте в нем. Это принципиально новый взгляд на наркоманию. Кто нужен наркоману: врач или хороший воспитатель, который сумеет поставить на место каждую мелочь в картине мира, поможет отыскать сбившемуся с пути человеку свое место в этом мире? Ответы на эти вопросы читатель найдет на страницах нового издания. Написанная в жанре популярной литературы, книга предназначается для самого широкого круга читателей. Тем не менее, есть у нее и вполне конкретные адресаты. Прежде всего, это - люди, попавшие в зависимость от наркотика. Повествование должно убедить их в том, что излечиться от наркомании возможно. Об этом ярко свидетельствуют рассказы людей, преодолевших пагубную страсть. Родственникам попавших в наркотическую зависимость книга дает возможность проанализировать взаимоотношения с больными детьми или супругами, осознать свою роль в их лечении, выработать новый тип поведения, который обычно дает толчок к изменению поведения больного. Наконец, подросткам, каждый из которых сегодня сталкивается с наркоманами и торговцами наркотиками, книга предлагает информацию о наркомании из первых рук. Прочитав рассказы людей, долгие годы "сидевших на игле", подрастающее поколение сумеет узнать, какова истинная цена любопытства, толкающего испробовать сомнительного наслаждения, грозящего потерей близких, распадом личности и страшной смертью задолго до старости. И, наконец, если все, изложенное в книге, заинтересует тех, кто занимается лечением наркозависимости, автор будет считать цель достигнутой.

До выхода печатного варианта книги доступны несколько глав.

«НАРКОТИКИ – ЭТО ОТНОШЕНИЯ С ЛЮДЬМИ»

Снова говорит Карина

Став социальным работником, я не сразу поняла, в чем моя роль в реабилитационном процессе. Вообще в первое время, когда все только налаживалось, было много сложностей. Сначала очень давала себя знать напряженность в отношениях между социальными работниками и медперсоналом. Сестры и санитарки смотрели на нас как на бывших пациентов, которых почему-то поставили на одну доску с ними. Мы чувствовали неприятие и даже враждебность со стороны некоторых сотрудников. Чувствовалось, что они не верят нам, ждут от нас ошибок. Они не понимали, для чего мы нужны в отделении. И Леонид Александрович постоянно проводил собрания и беседы, пока мы не научились относиться друг к другу, как равноправные партнеры.

Надо сказать, что мы и сами долго не понимали своего призвания. Сначала я думала, что, если я научилась строить отношения с людьми без наркотиков, я могу помогать нашим пациентам этим свои опытом. Но здесь все сложнее: чтобы я могла помочь человеку, нужно, чтобы он мне поверил.

Сначала моими пациентками были молодые женщины, попавшие в наркотическую зависимость. Они, действительно, по-человечески нравились мне какими-то качествами, мне, в самом деле, интересно было с ними общаться. Он видели, что я нахожусь рядом с ними не по обязанности, а из искреннего желания помочь. И их «шевеления» начинались с того, что они начинали мне доверять.

Между нами устанавливался человеческий контакт. Это были не отношения сотрудника и пациента (хотя, разумеется, разница между нами была: мы стояли на разным «планках»), а отношения человека и человека. Уже тогда я не боялась обсуждать с ними свои личные ситуации, и если у меня возникали проблемы, они тоже по-своему старались мне помочь. Когда умер мой брат, я видела, как они – формально чужие люди – искренне сопереживали мне. Это было настоящее человеческое сочувствие в ситуации, когда спокойнее было бы не лезть в чужое горе. С их стороны это были одни из первых искренних человеческих проявлений.

То, что отношения между инструктором-терапевтом и пациентом должны быть искренними, я сначала чувствовала на интуитивном уровне. Осознание пришло потом. Это вообще один из самых важных моментов в реабилитационном процессе. Леонид Александрович Саута – профессионал в высшей степени. Но если бы он был просто профессионалом и не обладал лучшими человеческими качествами, он не достиг бы таких результатов. Если нет настоящей доброты, порядочности, честности, которые идут изнутри, никакие психотерапевтические «техники» не помогут. В этом убедил меня весь десятилетний опыт работы в Центре.

В работе с женщинами есть своя специфика, ведь наркотики – это, прежде всего, отношения с людьми, а для женщины личные взаимоотношения, без преувеличения, составляют смысл жизни. Каждому человеку может не хватать самых простых вещей – человеческого тепла, внимания, сочувствия, заботы. Но если мужчина может не заострять на этом внимания, отвлекаясь на работу, карьеру и тому подобное, женщина всегда страдает, если не удается достичь гармонии в личных отношениях. Об этом мы и разговаривали на групповых занятиях, ведь группа – это тоже отношения между людьми. Я знаю, что женщины, которые приходили к нам лечиться, прежде всего, нуждались в сочувствии, но на одном сочувствии долго не протянешь, нужно осознание того, чего человек хочет достичь.

Наверное, женщина стремится реализовать и свои чувства, и свои способности. Если удается и то, и другое, наркотики вряд ли когда-нибудь займут место в ее жизни. Но если чего-то не достает – пустота часто заполняется водкой или опиумом. У меня есть подруга, которая никогда не пробовала наркотики. Она часто жалуется, что в ее жизни «чего-то не хватает». И я понимаю, что, попади она в окружение наркоманов, она, возможно, и приняла бы искусственный заменитель счастья в виде наркотика.

У мужчины на первом месте стоят его способности, у женщины – чувства. Поэтому первое, в чем я помогала девчонкам, с которыми работала, – разобраться в своих чувствах. Это сложно, потому что, когда человек только пробует бросить наркотики, его способности соображать очень ограниченны. Долгий прием одурманивающих веществ как бы консервирует мозг, и надо сначала прийти в себя, заново научиться думать. Помню, когда я только начинала жить нормальной жизнью, я с удивлением обнаружила, что существует масса важных вещей, о которых я не только не думала, но и вряд ли осознавала их существование. Это повергло меня в смятение, и только когда я начала понимать свои переживания, разбираться в своих чувствах, мне стало легче.

В судьбах наших пациенток было много общего. И путь, который я прошла, помогал мне лучше их понимать. Я видела много похожего на переживания, которые сама когда-то испытывала, поэтому всегда старалась помочь разобраться, отчего им плохо. Это всякий раз упиралось в отношения с людьми, понимание того, на чем они держатся. Если женщина говорила о муже-наркомане, который посадил ее на иглу: «я просто люблю его», я задавала вопрос: «а какой он человек?» Получить на него ответ обычно очень нелегко. Как и понять, что стоит за утверждением: «он меня любит». Многие женщины не осознают, что этой фразой говорят только о своем желании быть любимой – желании, которое не всегда соответствует действительности.

Мы вместе начинали разбираться, чем не удовлетворяют существующие отношения, что в них «не так». Это «не так» – и есть та щель, через которую наркотики просачиваются в нашу жизнь. Значит, надо стремиться к тому, чтобы все было «так». Я понимаю, чего хотят женщины, которые приходят в Центр лечиться, и стараюсь показать, что такие отношения возможны, но строить их надо не при помощи наркотиков, а совсем на другой основе. Если я не вижу в людях того, чего ищу, – нужны ли мне такие отношения? Можно ли их изменить? Если да, то как? Если нет – необходимо ли от них отказаться? Как правило, обнаруживается множество лишних, ненужных, необязательных связей, знакомств, которые на деле оказываются совсем другими, чем в воображении.

Известно, что абсолютно независимых людей нет. Но есть желательный максимум независимости, позволяющий считаться лишь с теми людьми, с которыми хочется считаться. Я имею в виду не обычную вежливость и уважение к чужим правам. Их надо проявлять в отношениях со всеми. Речь идет о зависимости от людей, с которыми, может, и не стал бы считаться, если бы не был чем-нибудь обязан. Вот здесь и важно понять: чтобы не быть обязанным, надо научиться самостоятельно заботиться о себе. Над этим мы и сейчас работаем на групповых занятиях.

Вместе с Ассоциацией я пережила разные времена. Когда эксперимент закончился, сменилось руководство областного наркодиспансера, и доктор Саута вынужден был уволится, я написала заявление об уходе на другой день после него. У меня не было колебаний и сомнений. Я понимала, что в другой системе работать бессмысленно. Если главную роль в реабилитационном процессе играет личность врача, с уходом Леонида Александровича система выхолостится. Он создал эту систему – чем она будет без него?

Когда мы ушли работать в Реабилитационный Центр «Выбор», выяснились очень интересные вещи. С пациентами работали два доктора – Леонид Александрович и Сергей Викторович – и мы, инструкторы-терапевты. Ассоциация арендовала крыло в заводском общежитии. Здесь не было ни милиции, ни охраны, ни – что самое главное – медсестер и санитарок. А реабилитационный процесс продолжался. Он видоизменился, утратив многие атрибуты медицины: присутствие медицинских сестер, наличие обязательного перечня медицинских препаратов. И уже всем стало совершенно очевидно, что наркомания – не медицинская проблема. Наши пациенты избавлялись от наркозависимости не в медицинском учреждении, а в коллективе, особой среде, где отношения между людьми были искренними, построенными на доверии и взаимной помощи. Оказалось, что этого вполне достаточно.

Время шло, у нас появлялись все новые и новые пациенты, а с ними – новые достижения и новый опыт. Система окончательно выкристаллизовывалась, функции каждого члена коллектива обретали все более конкретные черты. Меня всегда интересовала взаимосвязь желаний (жизненных выборов) и поступков людей с их судьбой, мотивы их поведения. Когда в Центр приходили новые люди, я всегда старалась понять, что мне надо сделать, чтобы ситуация в их семье изменилась. Научить их поступать определенным образом, общаться с людьми иначе, руководствуясь другими принципами, решать проблемы другими способами?

Это удивительным образом совпадало с тем, что делала я сама. В тот период я разбиралась в своих чувствах по отношению к разным людям, выясняла, что у меня общего с тем или иным человеком, на чем строятся мои отношения с разными людьми. Я поняла, что в моей жизни существует множество лишних знакомств, отношений, связей, которые ничего для меня не значат и тянутся только по инерции. Ту же картину я обнаруживала и у наших пациентов. Получалось, что я учила их тому же, что делала сама: различению главного и второстепенного, отсечению ненужных связей, которые тормозят развитие и оборачиваются лишней потерей времени. И это работало, потому что передать другим можно только то, что ты умеешь делать сам.

Работая, я продолжала делать для себя открытия. Какое-то время мне казалось, что человеку достаточно объяснить, как надо поступать, и он сможет изменить неблагоприятную ситуацию. Оказалось, что между пониманием и деланием – глубокая пропасть. Во-первых, нельзя просто сказать: «Делайте так!» Надо, чтобы человек сам, путем собственных размышлений и выводов, понял, как надо поступать. Это должно быть осознание. Но даже после осознания не всегда приходит действие. Ведь многие пациенты, которые приходят к нам со своими проблемами, понимают, что они неправильно живут. Но ничего не делают, чтобы изменить ситуацию. Казалось бы – чего проще: понимаешь – делай! Но самая большая сложность для большинства состоит именно в том, чтобы сделать то, что нужно.

Иногда смотришь: люди только и говорят, как они хотят изменить положение вещей, как они хотят сделать так, чтобы все было совсем иначе! Но если им предоставляется хоть малейшая возможность действительно изменить ситуацию, они находят множество отговорок, чтобы этого не делать. Они не торопятся даже пальцем пошевелить в нужном направлении. Но разве может, в таком случае, измениться ситуация? Наблюдая такое поведение, я вижу: декларируется одно, делается другое. Возникает мысль, что у этих людей совсем другие мотивы, о которых они не говорят. Если человек терпит ситуацию, значит, видит в ней преимущества. Это – закон. Если бы преимуществ не было – не держались бы так за сложившийся образ жизни, не подыскивали бы причины и оправдания, чтобы ничего не менять. Для того, чтобы увидеть, что ты поступаешь неправильно, нужен интеллект. Для того, чтобы изменить ситуацию, нужно уметь правильно ее увидеть. И здесь наша задача – помочь человеку осознать, чего же он хочет на самом деле, что стоит за его отговорками.

Я окончила факультет психологии Полтавского педагогического университета. Но главной «психологической школой» для себя я считаю «школу Сауты». Он учил, что нельзя добиться результата, ставя себя над пациентом, изображая всезнающего «психолога», который выучил множество умных терминов и сыплет ими направо и налево. В нашей работе иногда – как этап – нужна бывает и директивность. Но основное качество настоящего психолога – умение поставить себя на место человека, понять, чем он живет, что для него важно. И тогда ты поймешь, как ему можно помочь.

Особенно остро я почувствовала это, когда стала работать с группами родителей. Наступило время, появился филиал Центра в Полтаве, и одного «семейного» психолога нам уже не хватало. Мы поделили эту работу с Нелли Дмитриевной: одна из нас работала в Днепропетровске, другая – в Полтаве. Столкнувшись с тем, что я должна вести родительские группы, я испытала ощущение неловкости: я должна «учить» взрослых и умных людей, большинство из которых – намного старше меня и даже годятся мне в родители. Часто я заходила в тупик: как с ними разговаривать? Но все равно работать больше было некому, и мне пришлось разбираться в сложных семейных отношениях вместе со старшими пациентами.

Иногда мне не с кем было даже посоветоваться: Леонид Александрович часто уезжал в Полтаву. Но я всегда помнила его главное правило: надо стараться видеть ситуацию наиболее полно и правильно: что происходит? Мне приходилось ужасно трудно разбираться во всем одной, но этот опыт оказался очень полезным. Я поняла, что наиболее результативный способ – тот же, что и с пациентами: видеть в родителях не «пап» и «мам», а людей – с их сильными и слабыми сторонами, помогать им использовать собственные сильные качества, чтобы успешно решить проблему.

Работа с родительскими группами имеет свою специфику. Первое, с чем я столкнулась – что родителей чрезвычайно трудно заставить говорить о себе как о людях. На первых порах они совершенно не понимают, какую роль играют в судьбе своих детей. Как правило, родители требуют, чтобы изменились их дети: они колются – пусть перестанут колоться! То, что надо менять свое поведение, им и в голову не приходит. Но беда в том, что научить другого можно только тому, что освоил сам, что не декларируешь, а на самом деле чувствуешь и умеешь. Меняя свое поведение, родители должны не просто выполнять рекомендации психолога, а совершать осознанные действия, понимая, для чего это нужно.

Наша задача – помочь отцам и матерям пациентов отойти от роли родителей и стать просто людьми. Каждый человек намного больше, чем вся совокупность его ролей. Только выйдя из узких рамок одной доминирующей роли, человек становится способным осознать необходимость перемен и изменить ситуацию. И его ребенок тоже обязательно почувствует это на человеческом уровне. Он должен видеть в родителях не только отца и мать, которые «обязаны» ему помогать, а отдельных людей – мужчину и женщину. Но для этого и родители должны вспомнить о том, что они не только отец и мать, но, в первую очередь, мужчина и женщина.

Чтобы достичь результата, родители должны установить с детьми совсем другой контакт. Обычно «воспитание» ограничивается тем, что родитель говорит ребенку «правильные» вещи. Многие папы и мамы именно этим оправдывают свою родительскую функцию: «Я ему все правильно говорил!» Гораздо более конструктивный путь – создать атмосферу доверия, в которой ребенок не боится быть откровенным. Пусть он расскажет о своих проблемах, а родитель вспомнит похожую ситуацию из своей жизни, объяснит, какой он сделал выбор и почему.

Именно такие взаимоотношения существуют в Центре, где моделируется совсем другая семья. Здесь отношения строятся на доверии и взаимопомощи. Причем, никто не дает советов, пациенту предлагают подумать самому, а чтобы помочь сделать правильный выбор, рассказывают о своем опыте. В этой семье каждый отвечает за свои поступки, учится принимать решения, руководствуясь разумом. Здесь подчеркивается мужская роль: мужчина – глава семьи в исконном смысле этого слова: он – ее «голова». Здесь любой поступок получает адекватную оценку, за которой следует поощрение или наказание. Человек видит результат своего действия в зеркальном отражении реакции окружающих. К сожалению, в семьях многих ребят этого не было. Именно поэтому они и стали нашими пациентами.

Мне вспоминается одна женщина, сын которой лечился у нас. Она была кинологом-любителем и очень гордилась двумя своими собаками. Породистые псины, которых она воспитывала в полном соответствии с правилами собаководства и рекомендациями клуба, были идеально вышколены и всегда отмечались на кинологических выставках. Как же она добилась такого результата? При обучении своих питомцев ей приходилось применять и поощрения, и наказания. Если собака делала что-то недопустимое – немедленно следовало неприятное физическое воздействие. Если собака не хотела (или боялась) брать барьер или ходить по бревну, ее не «жалели», а заставляли пробовать вновь и вновь, пока она не выполняла команду безукоризненно. Я спросила эту женщину, не жалко ли было наказывать собак? Она ответила, что жалко, но это было необходимо, чтобы вырастить из них достойных представителей собачьего племени. К сожалению, со своим сыном она поступала совершенно иначе.

Общаясь с этой пациенткой, я поняла, что женщина действительно любила своих собак. Но ведь и сына она тоже любила! Почему же результат любви в разных случаях разный? Дело в том, что собак она любила осознанно, понимая, чего хочет добиться. А сына любила бессознательно, слепо, эгоистически, без рассуждения.

Я понимаю, что кощунственно сравнивать человека с бессловесной тварью. Но принципы воспитания людей и животных мало отличаются. И там, и там необходимы требовательность и адекватная реакция. Наша пациентка идеально выполнила задачу в отношении собак, но полностью спасовала перед сыном. Из собак она воспитала очень достойных представителей породы. А из сына, которым тоже хотела гордиться, пока не смогла вырастить достойного человека. Почему так вышло? Потому, что ей мешала жалость.

Жалость – это особая тема. Жалость можно испытывать не только к ребенку, но и ко взрослому человеку. У людей, которые приходят на родительские группы, жизнь протекает очень нелегко. Пожалеть их – естественная реакция любого, кому становится известно, какое горе они испытывают. В эту ошибку я впадала в начале своей работы с родительскими группами. Я долго слушала жалобы, ощущая смутное беспокойство, что эти люди излишне зациклены на обсуждении (иногда – даже смаковании) собственных неприятностей. Разумеется, я им всем сочувствовала. Но при этом не могла не видеть разницы: одни – уже делают, другие – все еще жалуются. Я поняла: надо или «ныть», или искать конструктивные пути – делать то и другое одновременно невозможно. И чем больше нытья – тем меньше шансов найти выход. Я должна поступать со взрослыми пациентами так же, как учу их поступать со своими детьми: чтобы получить результат, я не должна их «жалеть», я должна помочь им найти опору в более конструктивных чувствах. Когда они увидят, в чем их сильные стороны, когда они снова смогут увидеть достоинства своих супругов, только тогда они смогут исправить ситуацию, наладить отношения в семье.

Я часто слышу, как женщины говорят на группах: «Как мне это надоело!» И при этом ничего не меняют. Если надоело – возьми и сделай! Если не делаешь – значит, недостаточно надоело. И тогда это просто неконструктивное нытье. Или – те же скрытые мотивы. Например, женщина, вроде бы, понимает, что надо делать, но бездействует. Значит, или она не до конца понимает, или просто не хочет делать. Да-да, именно не хочет. Тогда ее уверения в том, что она любит сына, не совсем искренни. Она любит не сына, а свою власть над ним. Помогая ребенку, женщины часто делают это для себя – для того, чтобы чувствовать, что она ему нужна. Но если ты действительно хочешь изменить ситуацию – это вполне возможно. Я знаю это по собственному опыту: когда увидела, что мой муж пропадет со мной так же, как и без меня, я с ним развелась. Пока я думала, как отреагирует свекровь, что обо мне скажут или подумают, я волновалась и колебалась. Но когда приняла решение – действовала решительно и спокойно. Я просто знала: я сделала все, что могла, и больше ничем не в силах ему помочь.

Желание чувствовать себя нужной – причина того, что детей начинают сверх всякой меры баловать и опекать. Можно спросить такого избалованного ребенка: «Окружающие должны тебе что-нибудь?» Он ответит: «Нет». Но если посмотреть на его поведение, сразу видно: он считает всех своими должниками. Откуда такое мироощущение? От матери, которая считала, что ребенку что-то недодал отец. На подсознательном уровне ребенок улавливал это чувство: мне недодали и переносил его на весь окружающий мир. Здесь та же проблема. Слова все говорят правильные. Но слова производят впечатление только тогда, когда полностью соответствуют чувствам. Может, ребенок и не станет наркоманом, но все равно ощущение, что мир тебе что-то должен, будет негативно влиять на его жизнь. Это будет чувствоваться в тоне и манере общения с людьми, и люди будут давать реакцию отторжения. Сознание, что ты достоин большего, высокомерие и претензии будут проглядывать даже в безукоризненно вежливых фразах. Но чаще всего такая ситуация заполняется алкоголем или наркотиками. Есть и более конструктивные способы получить от мира больше, но наркотик гарантированно дает иллюзию обладания тем, чего тебе не хватает, поэтому очень многие приходят к нему.

В семье очень важно понимать: если тебе дают что-то, значит, они хотят тебе это дать. Это их добрая воля, а не обязанность. Но там, где начинаются претензии, добра не жди. На бытовом уровне это выглядит куда более безобидно. Например, я работаю, а моя мама – пенсионерка. Она сидит дома, и, значит, должна приготовить мне ужин, когда я приду с работы. Мама, может, и готовит ужины. Но это надо принимать с благодарностью, как добровольный дар, а не как ее обязанность по отношению ко мне. Это порочная мысль: раз дают – значит, должны. Там, где уровень претензий к жизни и окружающим, выходит за разумные пределы, часто появляются наркотики.

Большинство наших пациентов – как раз закормленные детки, которые бесятся с жиру. Их родители почему-то считают, что детям нужно дать, как можно больше. Дать в прямом смысле слова. Помню, приезжала к нам в Центр семья мэра небольшого городка. Сына «закармливали» в особо крупных размерах. Другого способа заботиться просто не знали.  Отец считал, что ребенку надо дать все, и тогда он это оценит. И будет благодарен, будет больше любить. Если сейчас не ценит, значит, наверное, пока мало дали. Так рассуждают родители. А сын – и не собирается никого благодарить. И наркотики бросать – тоже. Ему не надо ничего менять: он и так все имеет. У него нет причин подумать, что ему еще нужно. Если уровень обеспеченности ниже, родители готовы выпрыгнуть из последних штанов, чтобы дать как можно больше. Многие считают, что, обеспечив ребенка материально, можно больше ни о чем не заботиться. Вкладывать душу трудно, учить по-настоящему трудно. Легче сделать за человека, чем долго и кропотливо учить его самостоятельности. Но и результат тогда соответствующий: «маємо те, що маємо».

Трудно вообразить себе, каких далеких от собственного родительского идеала отпрысков иногда приводят в Центр за ручку растерянные родители. Была у нас одна девочка, папа и мама у которой – серьезные ученые. Она не прочла ни одной книги, кое-как закончила школу. Предел ее мечтаний – работать на базаре. Привыкла, что родители выполняют самые глупые прихоти. Стремится к общению с людьми, которыми можно управлять с помощью «волшебной красоты». Один «жених» – наркоман, другой – сидит в тюрьме. Мнение о себе полярно противоположно действительности. Уровень претензий – как у великой герцогини (которая не может связать двух слов). Рассказывает, что какое-то время не кололась. Спрашиваю: «Что ты делала в это время?» – «Тю, пила.» – «А когда не пила?» – «Тю, спала.» Спрашивается: как такой «экземпляр» мог вырасти в семье нормальных людей? Или в семье на самом деле все не так благополучно, как может показаться с первого взгляда?

Все дети в какой-то момент жизни «пробуют» свои силы на родителях. Помню, моя дочь требовала, чтобы я написала за нее сочинение. Аргумент был убийственный: «Всем пишут!» Я не купилась на этот шантаж, не стала думать, что я хуже других родителей. Она неделю выла и бросалась книжками, но цели не достигла и перестала применять эти средства как неэффективные. Большинство родителей, к сожалению, поступают наоборот. Легче написать, чем выслушивать недельный «вой». И они делают не так, как в результате будет полезнее для ребенка, а как легче им самим. Многим детям удается управлять родителями с помощью жалости истерик, потому что их, в свое время, не научили конструктивным способам достижения цели, не внушили мысль, что всем необходимо трудиться, прикладывать усилия. Но если истерика сработает один раз – этим способом будут пользоваться постоянно.

Научить детей конструктивным способам достижения цели – для многих родителей оказывается непросто. Результат плачевен. Сейчас наркоманами все чаще становятся школьники. Как и почему это происходит? Как получается, что ребенок, выросший в благополучной с виду семье, оказывается лишенным самого необходимого – человеческого тепла, внимания, заботы? Там, где искреннее участие подменяется материальным обеспечением, мальчики и девочки начинают на улице искать то, без чего невозможно жить – понимания и приятия.

Каждый день я слышу от наших пациентов, как пустота, нехватка человеческого общения заполняется случайными людьми, умеющими изображать чувства, которых не хватает: любовь, дружбу, понимание. Вместе со случайными людьми в жизнь нередко приходят наркотики, которые заглушают ощущение фальши таких отношений.

Как избежать такой опасности? Об этом мы говорим на встречах со школьниками и студентами, проводя профилактическую работу. Мы не рассказываем им о «вреде наркомании» – о нем все знают, но никого это не удерживает. Мы стараемся научить людей анализировать собственные чувства и поступки. Как получается, что за яркой внешней оболочкой они часто не видят пустоту, ложь, подлость? Мы говорим о том, что, придавая слишком много значения красивым словам и не обращая внимания на поступки, можно не понять главного: что за человек рядом с тобой, чем он живет, к чему стремится. И о том, как легко, по незнанию и неопытности, принять желаемое за действительное. А ведь именно так ломаются судьбы, калечатся жизни. Мой жизненный опыт говорит о том, что разобраться в этом – самое важное для каждой женщины. Да и для мужчины, наверное, тоже.

«РОДИТЕЛИ СТАЛИ МНОЙ ГОРДИТЬСЯ»

История Ростислава

С детства я стремился быть лидером. Мне хотелось, чтобы к моему мнению прислушивались. Это было постоянной причиной конфликтов с родителями. Мне запрещали играть с «плохими» ребятами, решали, как мне проводить свободное время, какие книги читать. Я очень любил своих бабушек, но необходимость навещать их каждые выходные вызывала раздражение. Почему я не могу сам решать, что мне делать? Я протестовал против родительских решений и запретов. За этим всегда следовало наказание. Я пытался его избежать, учился обманывать родителей, и поэтому никогда не делился с ними своими мыслями и переживаниями.

Меня обижало, что они реагируют только на плохие мои проявления, и не замечают хороших поступков. В школе мне нравилась девочка Света. Я ухаживал за ней по-детски, носил портфель. Однажды увидел ее в слезах – обидел новый одноклассник. И хоть он был выше меня на голову, я избил его, чтобы защитить Свету. Но в мотивах моих поступков разбирались редко. Все выглядело так, будто я снова подрался.

Вскоре я научился жить двойной жизнью: дома старался выглядеть идеальным сыном, а на улице компенсировал домашнюю «выдержку». Постоянно смиряться, подчиняться и молчать – было очень дискомфортно, зато на улице я давал волю своим желаниям: первым лез в драку, стараясь показать, что я умею не только подчиняться, но и быть сильным.

Дружить я тоже старался с «сильными» ребятами. Были у нас такие – их вся школа боялась. Учились они, конечно, хуже всех, зато делали, что хотели, и никто не мог им возразить. Я тоже хотел, чтобы меня боялись, и пробовал заниматься разными силовыми видами спорта – не ради здоровья, а ради силы.

Старшие ребята использовали мое желание прибиться к их компании. Как-то один старшеклассник ударил меня так, что я очнулся только в медпункте. Не успел я придти домой, как в квартире раздался звонок. Открыв дверь, я увидел этого верзилу в окружении моих хулиганских друзей: он просил прощения. Оказалось, они на него «наехали» и потребовали извинений и денег за то, что побил «их друга». Много позже я понял, что они просто использовали ситуацию, чтобы получить с него деньги, а тогда их заступничество мне очень польстило: меня признали своим! Уже на следующий день я курил рядом с ними, отдавал им деньги на какой-то «общак».

Я их побаивался, и никогда не чувствовал себя с ними на равных, но все время приглашал домой в отсутствие родителей, угощал спиртным из отцовского бара. Вместе с ними я пробовал дышать хлорэтилом, курить «план».

После восьмого класса я пошел в нефтяной геолого-разведывательный техникум. Так решил мой отец. Сам я хотел в автодорожный: мне всегда нравились машины, механизмы. Но и в нефтяном радовало то, что можно, наконец, оторваться от родителей. На первом курсе нас послали в колхоз – я набрал туда водки: да здравствует взрослая жизнь! Может, благодаря этому, я сразу стал популярным: меня выбрали старостой. Я «закрывал» друзьям прогулы, обманывал администрацию. Это было весело и по-взрослому.

Еще более «взрослую» жизнь я обнаружил в соседнем дворе, когда мы переехали на новую квартиру. Это был знаменитый «Гороховский двор», где собирались уголовники. Они пили, играли в карты. Их мир казался мне очень заманчивым. Когда один уголовник попросил моего товарища привезти из села мак, мы тоже решили попробовать. К последнему курсу техникума я кололся напропалую. Ребята привозили мак из деревень, мы искали свободную квартиру, варили, кололись. Часто прогуливали занятия, ходили на дискотеки и развлекались, как могли. Пару раз я попал в милицию за хулиганство, но наркотики еще не выплыли наружу. Постоянно обманывал родителей. Они видели, что со мной происходит что-то не то, но и мысли не допускали, что я могу быть наркоманом.

Мне тогда нравилось «косить» под уголовника: норковая шапка, мохеровый шарф, золотая печатка. Очень хотелось сделать наколку. Выбрал нейтральную – лик Иисуса Христа. Родители устроили за это скандал, пришлось выводить. Я стыдился своих правильных родителей, мне неудобно было ходить с ними по городу. Всеми помыслами я стремился в овеянный романтикой уголовный мир. Даже в кино всегда сочувствовал уголовникам, которых ловила милиция. Было время, когда я всерьез размышлял, по какой статье лучше в первый раз садиться в тюрьму. Удачнее всего было бы – за кражу: отсидеть, наколоть ползущего вверх паука и стать «авторитетом». Круг знакомых у меня к тому времени был специфический: наркоманы, барыги, содержатели притонов. А жизнь сводилась к тому, чтобы погулять, уколоться, и чтобы дома ничего не заметили.

После техникума, который я кое-как закончил, отец захотел устроить меня в университет. Благодаря его связям и положению, проблем с обучением у меня не возникало. Удивительно, но в это время я впервые смог вырваться из наркотической среды. Сделал это не по собственному желанию, а потому что мне очень нравилась одна девушка. Звали ее Людой. Именно она вырвала меня из привычного круга. Мы встречались, ходили в кино, гуляли по городу. Она видела моих знакомых, и они не внушали ей доверия. Потом ей рассказали, что я – наркоман. Она заявила: или я, или наркотики. Я пересидел «кумар» у нее дома и не кололся целых восемь месяцев. Этот случай вполне мог убедить меня, что я прекрасно могу жить и без наркотиков, но я над этим не задумывался. Когда родители Люды узнали о моем прошлом, начались скандалы, и я решил разок «расслабиться» с «кентами». На этом наша дружба с Людой прекратилась, и я опять пошел по накатанному пути.

Родители нашли у меня шприцы, узнали правду и стали бороться с моей наркоманией. Началась череда «лечений». В одной психиатрической больнице я лежал не меньше десяти раз: то «спрыгивал» в обычном отделении, то откачивали в реанимации после передозировки. Но лечение там было весьма относительное. Родители носили неподъемные сумки с едой, которую легко можно было обменять на наркотики. Иногда их приносили санитары, иногда мы сами отпрашивались на часок, сунув дежурной санитарке шоколадку. Часто меня ловила милиция с маком в кармане, но отец улаживал эти неприятности. Однажды дело зашло далеко – кончилось общественным судом в институте. Отец уговорил коллектив взять меня на поруки.

Жизнь моя к тому времени превратилась в постоянный поиск денег и наркотиков. Я уже понял, что не могу без них обходиться. Если полдня не мог достать – столько успевал натерпеться! Меня преследовал страх попасть в милицию. С родителями постоянно скандалил, с отцом – даже дрался. Они с матерью тогда интересовали меня исключительно, как источник дохода. Я понимал, что не смогу прожить без их помощи. Постоянно обманывал, обещал, что брошу. Они водили меня по «церквям», бабкам и экстрасенсам. Те «изгоняли» из меня «темные силы». Хуже всего было, когда родители брали меня с собой в отпуск: на море приходилось терпеть отсутствие наркотиков и изображать из себя нормального человека. Интересно, что я, против ожидания, вовсе не умирал от этого: два-три дня недомогания – и можно купаться. Но и этот опыт не научил меня, что без наркотиков вполне можно жить. Бросать их – просто не приходило в голову.

Родители постоянно пытались лечить меня, и вскоре я научился использовать их желание иметь здорового сына. Как-то я сказал им: «Я бы не кололся, если бы у меня была машина: за рулем надо быть трезвым. И потом, имея машину, я смогу заняться серьезным бизнесом.» Их «осенило», и они купили мне «Нисан». (Он мне очень пригодился – сколько мака я вывез на нем из сел!) Родители с детства не скупились на подарки и игрушки. Правда, с возрастом мои игрушки становились все дороже. Они дарили мне золотые печатки, которые я прокалывал, но после очередного «лечения» и обещаний начать правильную жизнь – получал новые.

«Лечение» всегда приносило мне выигрыш. Я «спрыгивал», сбивал дозу, получал от родителей подарки. Какое-то время после больницы удавалось их обманывать. Я приходил домой трезвым, мама заглядывала мне в глаза, успокаивалась и уходила в свою комнату. А я шел в свою – и там кололся. Родителями я вертел, как хотел: знал, что если пообещать им бросить наркотики, у них можно получить все, что мне понадобится. Что бы я ни делал, стоило только попросить прощения, они сразу оттаивали. Я жил в тепле и чистоте, был накормлен, одет и обут. И знал: что бы я ни выкинул, они поругают, но из дома не выгонят. Правда, скандалы утомляли. Но я нашел решение и этой проблемы.

Была у меня мысль: познакомиться с девушкой, сказать родителям, что хочу жениться, и под это дело «раскрутить» их на отдельную квартиру. Живя вдали от родительского контроля, я смогу колоться, как захочу. Встретив Лену, я вскоре сделал ей предложение, и родители с энтузиазмом стали готовиться к свадьбе: как же – сын взялся за ум! Тесть обещал подарить нам с женой «девятку», и я предвкушал, как продам обе машины и куплю себе «БМВ»! Невесте я рассказал, что когда-то кололся, но теперь бросил, она не придала этому значения.

Какое-то время я держался, не принимал наркотики. Но на свадьбе – «раскумарился». Друзья-наркоманы тоже пришли меня поздравить и принесли в подарок «ширку». Больше всего меня радовал вид банки, в которую собирали деньги для новобрачных – я не мог дождаться момента, когда смогу пересчитать их. На следующий день после свадьбы я чуть не умер от передозировки. А сразу после «медового месяца» я лег в дурдом – «спрыгивать».

Семейная жизнь не оправдала моих надежд на то, что теперь колоться станет легче. Вместо родителей, рядом была жена, и ее тоже надо было постоянно обманывать. Вскоре Лена увидела меня во всей красе. Я переступал через нее и маленького сына и шел колоться. Деньги, которые родители давали для жены и ребенка, прокалывались. Как стыдно сейчас это вспоминать! Бывало, останется пятерка на молоко ребенку, я говорю: «Сначала раскумарюсь, потом буду искать деньги на молоко!»

Лена пыталась изменить положение. Как-то я проснулся и обнаружил, что дверь заперта, и в карманах у меня пусто. Жена сказала: «Как хочешь, колоться не пущу!» Я схватился за нож: «Открывай дверь или зарежу!» Она пыталась меня остановить, бегала за мной по «точкам», но порой я так красочно описывал ей «муки абстиненции», что она сама давала мне деньги на наркотики.

Несмотря на такой «веселый» образ жизни, я долгое время работал, и не на последних должностях. Всюду держался, благодаря влиянию отца. Материально я тоже «рос»: апофеозом моего «благополучия» стал «Кадиллак». Я занял денег одному знакомому, он не смог вернуть долг, и я переоформил его машину на жену. Было время, когда ездил за «ширкой» на «Кадиллаке». Но и этот лимузин ушел туда же, куда все мои накопления: по вене.

Жена какое-то время скрывала от родителей мои художества, потом посвятила их во все подробности. Пару раз она от меня уходила, но потом возвращалась. Ее еще не оставляла надежда, что меня удастся вылечить. Но я катился по наклонной все с большей скоростью. Не понимаю, как тогда не умер от передозировки – прокалывал огромные деньги. Воровал на работе. Однажды подделал документы почти на сорок тысяч долларов. На меня завели уголовное дело, арестовали на трое суток, и в тюремной камере я понял, что уголовная романтика не так уж и привлекательна. Отец выплатил мои долги, и меня выпустили. Родители снова принялись меня спасать.

Запомнилось «лечение» в Киеве. Родители искали самые «крутые» больницы, и им сказали, что в Днепропетровске есть Реабилитационный Центр «Выбор», а в Киеве – больница имени Павлова. Отец решил отправить меня в Киев: там лечились дети министров, значит, это и была самая лучшая больница. Не скрою, мне в ней тоже понравилось. В палате стоял телевизор и видеомагнитофон, транквилизаторами и снотворным можно было объедаться, да и наркотики легко было купить поблизости. Врачи расходились по домам в четыре часа, мы совали санитаркам шоколадки, и они выпускали нас «погулять». «Лечились» там дети очень состоятельных родителей. С ними я впервые попробовал героин. Единственным достижением стало то, что после больницы я стал колоться без димедрола. И родители меньше замечали.

В киевской лечебнице мне так понравилось, что я сам попросился туда еще раз. Через полтора месяца мне позвонил «товарищ» из Киева, сказал: «Мы собираемся ложиться прежним составом, если хочешь – подтягивайся.» Я обрадовался, пошел к родителям: «Мама, папа, надо серьезно поговорить! Врач сказал, что, если я почувствую возможность срыва, надо позвонить и снова приехать.» Родители обрадовались: надо же – сам сказал, что хочет лечиться! И я еще на полтора месяца уехал в Киев. Дольше меня там держать побоялись: врач видел, что я закалываюсь. Иногда он говорил мне: «Не колись хоть сегодня – приедут родители». Но диагноз при выписке поставил: «здоров».

Возвратившись домой, я стал колоться так, что пропали вены. Бывало, сижу и плачу: полный шприц крови, а уколоться не могу – вену не чувствую. Здоровье стало, как у инвалида. Несколько раз резали абсцессы. Печень уже не выдерживала таблеток. Два раза переболел гепатитом «С». Заносил его через шприц. Иногда я со страхом думал: дальше так продолжаться не может, я скоро умру. Или сяду в тюрьму. Родители тоже уже чувствовали, что я приближаюсь к последней черте. После очередного попадания в реанимацию вспомнили о Центре «Выбор». Местная психиатрия поставила на мне крест после множества кодировок, «подшиваний» и «лечений». Отцу сказали: «Везите его в Днепропетровск. Ему, конечно, уже вряд ли кто поможет, но мало ли что! Мы знаем одного нашего пациента, которому помогли в «Выборе», хотя он был не лучше Вашего!»

В Днепропетровске я разговаривал с Кариной и Володей (это и был тот самый полтавский пациент). Карина сказала, что в «Выборе» никто никого не держит, таблеток нет, двери открыты. Они показались мне «лоховатыми». Карина – прямо «учительница» какая-то. Думаю: таким заморочить голову – раз плюнуть. Рассказал им, что я – бывший спортсмен, сам работаю, добываю деньги на наркотики. Договорились, что приеду на лечение через несколько дней.

Приехав во второй раз, я обнаружил в Центре кучу народа. Среди них знакомый полтавчанин – уголовник Костя. Он сразу оттащил меня в сторону: «Тут постанова ментовская, кумарит, таблеток не дают, ничего нельзя говорить, будем вдвоем держаться своей масти!» Мы вместе «раскумарились» привезенными мной наркотиками. Нас не «спалили». Я подумал: тут полные лохи!

Через неделю я понял, что это совсем не так. Доктор Саута «честил» меня на группах с таким знанием дела, что я не мог понять, что это за человек, и откуда он все знает! Он утверждал, что я сам, без папиной помощи, не мог бы заработать и копейки, что в зоне был бы на ролях «шестерки», а скорее всего, меня вообще бы сразу «опустили». В глубине души я чувствовал: он говорит правду! Но разве я мог тогда в этом сознаться?! Как я обижался на него! Как мне хотелось уехать отсюда! Но сказать родителям, что не хочу лечиться, я не мог. Тем более что они изменились: перестали подходить ко мне, расспрашивать, интересоваться.

Вскоре нас с Костей усадили на группе рядышком и стали решать, кого выгнать. «Пока вы вдвоем, – говорят, – толку не будет!» Долго перечисляли плохие и хорошие качества обоих, потом решили выгнать Костю: у меня – жена и ребенок, я худо-бедно окончил техникум и институт, кое-как работал, не был судим. Я стал играть в «благородство»: «Оставьте Костю, я уеду!» Сказал родителям, что поеду домой. Они ответили: «Езжай. Только без нас. И живи, где хочешь.» Потом ко мне подошел Леня: «Я знаю, что будет в Полтаве: домой тебя не пустят, жена у своей мамы, ключи от квартиры у твоих родителей. Хотя, ты, может, и до Полтавы не доедешь – без паспорта!» Я подумал: действительно, какие у меня перспективы?

Я стал стараться работать на группах. Задумывался, разбирался: что я за человек? Я понял, что в уголовном мире я – никакой не «авторитет», так – «гниль», да и друзей среди уголовников быть не может. Наверное, в тюрьме я, действительно, пропал бы. И что, кроме отца, от которого я полностью завишу, мне никто не поможет. Я стал смотреть другими глазами на родителей и на свою жену. Лена – прекрасный человек, она так за меня боролась, столько пережила. А что я с ней творил! Помню, я почувствовал ужас, когда докопался до того, что я не испытывал человеческих чувств ни к кому, даже к своему ребенку! Сын родился в то время, когда главным в моей жизни была «ширка», я о нем совсем не думал, меня не интересовало, сыт ли он, все ли с ним в порядке. Я не испытывал чувств ни к родителям, ни к жене, не испытывал и к нему – я просто не мог ничего чувствовать, жил как в тумане. Когда я понял это, на душе у меня было страшно тяжело, чувство вины словно придавило меня. Вот что значит трезво посмотреть на свои поступки!

Впервые в моей жизни я по-настоящему протрезвел и понял, сколько горя принес своим родным. В памяти всплывали картинки из прошлого, и меня переполняло такое чувство стыда, о котором и теперь вспомнить страшно. Я понял, что вся вина за происшедшее лежит на мне. Ведь если родители и делали что-то неправильно, они все равно хотели, как лучше, даже если это у них не получалось. И только я один испортил всем жизнь.

И еще я понял, что в прежней жизни у меня друзей не было, не было человеческих отношений с людьми. Они появились только здесь, в «Выборе», и только с моими новыми друзьями я мог разговаривать честно и откровенно. Я стал активно работать на группах, занялся бегом, начал играть в футбол. Мне казалось, я смог выкарабкаться из зависимости, и теперь начнется совсем другая жизнь.

Я понял и осознал очень много. Но двенадцать лет наркоманского стажа тоже давали себя знать. Я еще не понял, что мне вообще нельзя расслабляться, что я должен постоянно прикладывать усилия, и у меня никогда не получится – «контролировать наркотик». Я вернулся в Полтаву на ту же работу. Обстановка в семье была неопределенной. Она, вроде, изменилась, но я по-прежнему получал все на блюдечке. Каждый день я видел на работе косые взгляды, встречал знакомых наркоманов. Я уже отличался от них – я не зависел от дозы. И мне пришло в голову, что я вполне могу позволить себе немного расслабиться «по-умному»: ничего не случится, если я буду колоться всего лишь раз в месяц.

Но мои родители уже изменились. У меня не получалось, как прежде, крутить ими. Как только они заметили отклонения – сразу отправили назад в Днепропетровск.

Честно говоря, я просто отбыл этот второй курс. Я уже знал, что здесь надо говорить, как себя вести. Я «грамотно» изъяснялся на группах и активно занимался спортом. Думаю, Леонид Александрович понимал это. Когда я уезжал, он сказал: «Смотри, это твоя жизнь. Сможешь – хорошо, не сможешь – решай сам, что тебе делать.»

Уезжая, я думал, что не собираюсь колоться. Но едва увидел знакомого барыгу, который искал, куда «пристроить» триста стаканов мака, сразу сообразил, как «выкрутить» стаканов пятьдесят для себя. Я снова стал колоться. Родители вели себя странно. Почему-то не трогали меня, но перестали кормить. Каждый раз, приходя домой, я обнаруживал пустой холодильник. Потом перестали пускать в квартиру. Я ночевал в подвале и с удивлением видел, что для папы и мамы меня как будто нет. Они говорили: «Или езжай в Днепропетровск, или убирайся с глаз долой.» Вскоре мак у меня кончился, денег не было вообще, а дозу я набил хорошую. Деваться мне было некуда, я пришел домой и сообщил, что согласен ехать в «Выбор». Меня впусти в дом, сказали, что завтра позвонят в Центр. Но я схватил 20 гривень и стал с боем пробираться к двери. Они выпустили меня, но сказали: «Эта дверь закрывается за тобой навсегда!»

Ночевал я в беседке. Помню, замерз ужасно. Утром стал плакать, проситься: отвезите в Днепропетровск. Но родители со мной даже не разговаривали. Я снова лег в реанимацию, мне давали снотворное, транквилизаторы, но на душе было так тяжело, что и жить уже не хотелось. Я взломал дверь в манипуляционную, взял теопентал – препарат для наркоза. Я знал, что два грамма – смертельная доза, и решил для верности принять четыре. В шее у меня стоял катетер, я ввел в него препарат и потерял сознание. Спасло меня то, что, падая, я задел стоявшие в ванной велосипеды санитарок. Они прибежали на грохот и нашли меня на полу. Я был уже бесцветным. Меня откачали и сообщили родителям. После этого я снова попал в Днепропетровск.

Какое-то время я был замкнут. Но воспоминания убеждали меня: или я выживу – здесь, или просто умру. Я решил оставаться в «Выборе» столько, сколько нужно. Я не ставил себе сроков – месяц или два, я уже знал, что только здесь могу выжить. Да и в Полтаве меня уже никто не ждал: жена подала на развод, хотела разменять квартиру, выделить мне угол, в котором – я знал – я долго не протяну.

Я уже не отбывал срок, я старался работать на группах в полную силу. Я учился жить с людьми, постоянно искал решения трудных вопросов. Что-то я уже знал из прошлого опыта. И отчетливо понимал, чего нельзя делать. Леонид Александрович отмечал мои успехи, говорил: «У тебя получается общаться с людьми. Попробуй поработать в Центре.» И я понял, что мне этого очень хочется – быть с ними, работать с ними!

В Полтаве тогда ремонтировали здание для филиала Центра. Я стал следить за ремонтом, комплектовать мебель. Я уже не старался устроиться на самую высокооплачиваемую работу, я старался заслужить доверие. После завершения ремонта я работал инструктором в группах пациентов и родителей. Отношения с моими собственными родителями начали налаживаться, они доверяли мне все больше, перестали прятать от меня золото. Жена решила повременить с разводом, посмотреть, что будет дальше. Мы стали общаться, обсуждать наше будущее. Я перестал ее использовать, и она это почувствовала. Жизнь менялась и входила совсем в другую колею.

Через год мне вдруг предложили стать директором Полтавского филиала Центра. Сначала я испугался: это огромная ответственность! Справлюсь ли я? Смешно: всю жизнь мне хотелось «руководить», а как дошло до настоящей работы – испугался. Но Леонид Александрович говорил, что все время будет рядом. Да и доверие родительского комитета меня очень обрадовало.

Я закончил психологический факультет Полтавского педагогического университета, получил специальность психолога. Отец в это время поддерживал меня материально, но учился я сам – на совесть. Мне нравится общаться с ребятами, помогать им. Это наполняет жизнь смыслом. Я работаю в коллективе, которому я нужен. Ко мне обращаются за помощью, советуются. Каждое утро я иду в Центр с радостью: мне хочется работать! И – жить! Как приятно видеть, что родители стали мной гордиться! Сказали бы мне раньше, что это – возможно, я бы не поверил!

Я сейчас полностью убежден, что наркомания рождается в семье. Она начинается с того, что родители перестают пользоваться авторитетом и доверием у детей. Ребенку нужен не «строгий контроль», а доверительные отношения, при которых возможны искренность и откровенность. Если бы я в детстве принял ценности отца, если бы он стал моим жизненным примером, может, я прожил бы совсем другую жизнь. Ведь мой отец – очень достойный человек, но раньше я почему-то этого не понимал, не ценил.

Новые принципы я стараюсь исповедовать и в своей собственной семье. Если сын пытается «столкнуть» меня с женой, чтобы выгадать что-нибудь на нашем противостоянии (к сожалению, он научился этому в то время, когда мы постоянно ссорились), я пресекаю его манипуляции, стараюсь стимулировать искренние проявления.

Я знаю, что мне предстоит еще многому научиться, и постоянно осваиваю, узнаю что-то новое. Те, кто знал меня прежним, говорят: с ним случилось чудо. Из всех, с кем я начинал колоться, три четверти уже умерли, остальные – в тюрьмах. Мне, действительно, повезло. Сейчас, когда у меня пропали последние иллюзии по поводу «романтического криминального мира», я понимаю, что был просто сладкой булкой для всех, кто меня тогда окружал: для уголовников, барыг, даже для врачей и милиции. Удивительно, что меня не съели!

Но самое удивительное – в другом. О том, что я бросил наркотики, знает множество людей в Полтаве: и те, с которыми  я вместе кололся, и их родители. Но почему-то они не приходят в «Выбор», не интересуются, как мне это удалось! А ведь мой опыт мог бы быть им полезен. Может, они нашли бы здесь свое единственное спасение!

«ЧТОБЫ ЖИТЬ – НАДО НАПРЯГАТЬСЯ»

История Олега

Курить «план» я научился в армии. Это было обычное дело. В ресторане, куда я устроился работать поваром после кулинарного техникума, «травку» курили все. Были и такие, которые «баловались» героином. Как-то предложили попробовать и мне. Я не видел смысла отказываться: другие пробуют, почему мне нельзя? Постепенно у нас образовалась «теплая» компания: мы вместе ходили на дискотеки, пили водку и коньяк, нюхали кокаин, принимали героин и амфетамин. Наркоманами себя, конечно, не считали, наркотики были составной частью «развлечений». Когда на развлечения не стало хватать средств, стали пускать деньги «мимо кассы». Это обнаружилось, и нас уволили. Здесь я впервые почувствовал беспокойство: не стало денег на наркотики, и появился странный дискомфорт.

Новую работу я нашел через два месяца, и как только появились деньги, снова вернулся к старому образу жизни. Начал колоть героин: доза росла и нюхание уже не удовлетворяло. Как я сейчас понимаю, наркотики давали мне ощущение полноценности: все хорошо, жизнь удалась. А без уколов я чувствовал какую-то ущербность. Думаю, она вырастала из чувства зависти: я хотел получать от жизни много, а лучше – все и сразу, и главное, чтобы при этом ничего не надо было делать. Созерцание ресторанной публики располагает к таким мечтам. Наркотики притупляли чувство зависти, создавали иллюзию счастья, позволяли забыть, что у других есть то, чего нет у меня.

Но, чтобы поддерживать эти ощущения, наркотиков со временем требовалось все больше. В моей жизни появилась «ширка». От эпизодических приемов я быстро пришел к системе. Наркотики заменили все. Я уже не мог ничего делать без укола. Приезжал на работу и ждал, когда доставят дозу, только потом начинал шевелиться. Конечно, мое состояние видели, но почему-то держали в ресторане. Может, хотели, при случае списать какую-нибудь недостачу (зачем еще нужен наркоман солидному заведению).

Близкие тоже уже понимали, что со мной происходит. Они пытались поговорить по душам, но я уходил от таких разговоров. Я вообще перестал с ними общаться, заходил домой поспать, переодеться, «подпитаться» материально. Когда случились перебои с деньгами – я сдал в ломбард мамино золото. Родители его выкупили, а я снова сдал. Вскоре я стал постоянным клиентом ломбарда. О родителях не думал, мог взять деньги, отложенные на мамино лекарство, варил «ширку» дома, не задумываясь, что подставляю этим своих родных, ведь соседи все видят.

Я уже понял, как глубоко влез в наркотики. Из друзей остались одни наркоманы. Друг детства, живший по соседству, перестал даже останавливаться со мной при встрече: кивнет – и бежит дальше. А ведь это был мой единственный настоящий друг! Там мне было неприятно! Бывало, я плакал ночами, тщетно стараясь найти выход, но утром снова бежал на «точку». Пытался бросать наркотики, и даже делал месячные перерывы, но все это время страшно пил. В трезвом состоянии мог продержаться день-два, потом снова срывался.

Пытался сам себя запереть, нарочно ездил к деду в село. Но и там находил единственного на весь райцентр наркомана, и кончалось тем, что уезжал в Киев, прихватив дедову пенсию. И даже совесть почти не мучила: дед не пропадет – у него есть заначки, а мне плохо, значит, мне деньги нужнее. Это оправдание: «мне надо!» – срабатывало всегда.

Наступил момент, когда знакомые перестали одалживать меня деньгами, ведь отдавать мне было нечем. Я стал ездить на поля, покупать мак по селам, сам варил и продавал «ширку». По дурости думал: продам и раскручусь. Но доза у меня к тому времени была уже лошадиная: пятнадцать кубов в день «не перли». На меньшей дозе просто «кумарило». Я добавлял к «ширке» димедрол, сибазон и прочую дрянь. Спасало истощения только то, что питался в ресторане. Поэтому и физиономия долгое время оставалась круглой, и милиция долго не трогала.

Ужас моего положения стал доходить до меня летом 2003 года, когда милиционеры взялись прочесывать поля так, что пробраться мимо них стало почти невозможно. Я влез в долги, стал «кидать» и грабить барыг. За это могли и убить, но инстинкт самосохранения заглушался желанием колоться. Мама очень переживала, постоянно уговаривала лечиться, я отнекивался и грубил ей. А сам уже чувствовал – докатился: или посадят, или убьют за долги. По району передвигался перебежками, стараясь не попадаться знакомым на глаза.

Мама дала мне прочитать статью о Реабилитационном Центре «Выбр», стала звать в Полтаву. Месяца два я «кормил ее завтраками», но ехать не спешил. Потом прошел слух, что товарища, с которым мы вместе совершали наркоманские «подвиги», сильно избили, и он попал в реанимацию. Я испугался и решил ехать в Полтаву – хоть пересижу опасный момент, собью дозу, а там видно будет: может, удастся перейти на эпизодические уколы.

На консультацию я приехал «под кайфом». Ростислав (директор Центра) посмотрел на меня и сказал: «Возвращайся домой, спрыгни. Приедешь трезвый – будем решать, что с тобой делать.» Но возвращаться в Киев я боялся, лег в психиатрическую больницу в Полтаве. Там кололи барбитуратами, снотворным, и я ходил как «пингвин». Даже уезжать оттуда не хотелось: ни «кумара», ни перебоев с едой. Через неделю снова пошел в «Выбор». Ростислав удивился: «Да ты сейчас еще хуже, чем в первый раз!» А меня врач в психушке последний раз уколол ночью, специально разбудив. И сам не знаю, зачем он это сделал.

Пару дней меня не трогали: я просто отходил от «лечения». Потом начались занятия. Очень хорошо помню первую группу: Леонид Александрович говорил о том, что я собой представляю, как отношусь к родителям. Выходило, что я считаю своего отца неудачником: он всю жизнь проработал столяром, разве это можно считать достижением? И при этом сижу у отца-неудачника на шее. Кто же я тогда? Я слушал и возмущался: «Неправда! Я сам зарабатываю на жизнь!» Я привык считать, что я самый красивый и умный, а наркотики – только небольшое недоразумение в моей жизни. Я чувствовал себя, как побитая собака, обиделся ужасно! После группы покурил, успокоился, начало доходить: а ведь это правда!

Но одно дело – понять, другое – измениться. На групповых занятиях я внимательно слушал доктора и других пациентов, но сам не спешил напрягаться. Зачем? Я – не дурак, прослушал курс лекций, теперь все понимаю, значит, и колоться уже не буду. А налаживать отношения с родными – дело десятое. Но Карина и Ростик не давали мне покоя. Говорили: «Твои родители каждые выходные приезжают к тебе из Киева. Они беспокоятся, они любят тебя. Тебе их не жалко?» Но я не хотел делать первый шаг, думал: само восстановится. Потом мама, приехав, рассказала, что отец получил травму на работе, и у меня в груди что-то екнуло: а если бы травма была смертельной, я бы с ним так и не поговорил! До меня вдруг дошло: родители мне дороги! Я хочу быть с ними в хороших отношениях! Не знаю, как именно изменилось мое поведение, но через две недели мама сказала: «Тебя не узнать!»

Мои отношения с ребятами в Центре тоже сложились не сразу. Сначала я бегал по утрам и поднимал штангу, не особо напрягаясь, только для того, чтобы на группах не «воспитывали». Думал, что я – очень хитрый, и моих уловок никто не замечает. Оказывается, и Леонид Александрович, и ребята все понимали, и относились ко мне соответственно. Вскоре я понял, что надо пересиливать свое «не хочу». Я сознательно старался встать пораньше, сделать хорошую пробежку, потом шел помогать ребятам на стройку. Было уже холодно, и работать, честно говоря, совсем не хотелось, но я старался, пересиливал себя – и вдруг неожиданно увлекся: и работой, и бегом, и штангой – стало интересно! Отношение ко мне сразу изменилось: мне стали доверять. Потом предложили поработать в Центре поваром. Когда я поехал домой на мамин день рожденья, она, собирая меня в обратную дорогу, даже предложила деньги: «Ты еще сам не зарабатываешь. А для нас сейчас такая радость – помочь тебе!» А ведь я уже забыл, когда она со мной так разговаривала!

Сейчас я продолжаю работать в Центре «Выбор». Здесь мне интересно и комфортно, и совершенно не хочется уезжать. Я собираюсь сдавать на разряд по тяжелой атлетике и с удовольствием готовлю для ребят. Здесь я понял: если я – повар, мне нет нужды воображать себя президентом. Главное – уметь делать свое дело. Каждый специалист заслуживает уважения.

В Центре у меня появились настоящие друзья. Раньше – были только знакомые. В лицо хвалили, за спиной – ругали. Здесь я понял, что друзья – это те, кто говорит тебе правду. Я и сам теперь не боюсь ее говорить.

Раньше я не понимал, как можно получать удовольствие от работы, от физических упражнений. Теперь осознал: чтобы жить – надо напрягаться. Чем больше напрягаешься – тем лучше результат. Само по себе ничто не приходит. И сейчас я получаю удовольствие от того, что поступаю правильно и все делаю так, как нужно. Раньше я старался жить, не напрягаясь, и жизнь катилась под откос. Теперь – каждый день прилагаю усилия. Зато получаю отличный результат!

«Я ХОЧУ ПОСТРОИТЬ ПРОЧНОЕ ЗДАНИЕ СВОЕЙ ЖИЗНИ»

История Станислава

В детстве меня воспитывали дедушка и бабушка. Мама и папа учились в Киеве. Потом они разошлись: отец пил, и его присутствие в семье становилось все более формальным. Мама старалась заменить мне и отца и «мужское воспитание». Она была строга, требовательна, старалась на папином примере привить отвращение к пьянству, говорила: «Тебе нельзя пить. У тебя дурная наследственность!» Если я что-то делал не так, она часто сравнивала меня с отцом.

Моя жизнь состояла из контрастов: мама воспитывала, а дедушка и бабушка – баловали. В школьные годы я воспринимал маму как тирана: она была директивна, всегда проверяла уроки, требовала, чтобы я занимался спортом, контролировала все мои передвижения. Она всегда держалась со мной строго: я знал, что ее не удастся использовать – где сядешь, там и слезешь. И я при любой возможности старался поехать к дедушке: они с бабушкой тоже требовали отчет о каждом шаге (где я, с кем, что делаю), но при этом старались выполнять все мои прихоти.

Если в десять лет контроль еще не очень раздражал, в четырнадцать мне захотелось самостоятельности. Меня тянуло гулять с друзьями, ходить на дискотеки, но, если я задерживался на пять минут позднее установленного времени, меня начинали разыскивать. Каждое утро я должен был подробно информировать старших, чем собираюсь заниматься днем. Мне это не нравилось, и стремление к свободе и самостоятельности стало ассоциироваться с выходом из-под родительского контроля и нарушением запретов.

Все началось с курения. Курил я не ради удовольствия – этот процесс мне вообще не нравился – а ради самого действия: я делаю то, чего делать нельзя. Потом стал выпивать: в компании, к которой меня тянуло, это считалось в порядке вещей. А в техникуме впервые попробовал «травку». Тоже за компанию – для меня вообще было важно принадлежать к какой-то группе. Однажды, когда отменили занятие по физкультуре, кто-то сказал, что у него есть «план». Те, кто не хотел курить, разъехались по домам, а я предпочел остаться. «Трава» мне не нравилась, как и сигареты, и  долгое время я курил ее только за компанию, сначала – в техникуме, потом – на рынке.

Я зачастил туда, когда увлекся компьютером: сначала покупал диски, потом мне предложили подработать, продавая программное обеспечение. В компьютерном клубе «план» тоже был в чести, и я стал курить его везде – это был своеобразный «пропуск» в компанию и неизменный атрибут общения. Вскоре курение вошло в привычку, но о том, что такое «система», я не задумывался: столько людей курят, и, вроде, ничего. Я не считал это опасным: «трава» – не наркотик. Но я сам не заметил, как втянулся: через два года выкуривал уже по пять-семь «косяков» в день, не осознавая, что во мне не остается места обычным удовольствиям и радостям, нормальным человеческим чувствам. Уже не общение, а «план» находился в центре моего внимания, вокруг него все вертелось, но я не хотел этого видеть. Я обманывал себя, что, куря, я не становлюсь наркоманом, а наоборот «поднимаюсь» и делаюсь «круче».

Я читал книги Хуана Карлоса Кастанеды. Там описывались опыты по изменению сознания, и мне казалось, что я тоже участвую в интересных экспериментах. Когда родные нашли у меня «траву», с ними случилась истерика (они всегда этого страшно боялись, даже когда я еще ничего не пробовал, постоянно расспрашивали на эту тему). Я объяснял им, что это не страшно, а вполне безобидно, что на «план» нельзя присесть. Хотя сам уже давно сидел на нем, и дозы увеличивал потому, что перестал чувствовать удовольствие.

Наступил момент, когда я его бросил, потому что не видел смысла. Но сразу почувствовал какую-то пустоту, вакуум, требовавший заполнения. Тогда я решил попробовать «винт». Еще у одного «писателя» – Ширянова – прочел, что «винт» можно пить, а не колоть, и это запало в душу. Вообще все «кастанедовцы» и «астральщики» рано или поздно переходили в ряды «винтовых»: все эти «глюки» и выходы в «астрал», сколько я наблюдал, неизменно приводили к «винту» или другому психотропному наркотику..

«Винт» давал мне то, что я хотел – резко менял сознание: после приема наступал прилив сил, появлялась бешеная работоспособность и уверенность в себе. Но главное – он «материализовывал» кастанедовские образы, рождал смелые фантазии, «смысловые заморочки». Уколовшись, я мог фантазировать, например, о происхождении людей на земле, причем мне казалось, что я делаю настоящие научные открытия.

Теперь я понимаю, что у меня уже тогда «начала ехать крыша», но в то время я ничего не мог осознавать: перевозбуждение от наркотика заставляло непрерывно двигаться, выполнять какие-нибудь действия (все равно – какие), внимание сосредоточивалось непосредственно на ближайшем окружении – на вещах, которые попадались на глаза. Я был в восторге от захватывающих впечатлений. Меня уже не интересовали люди, товарищи, компании – мне было хорошо в компании «винта» и «глюков», которые появлялись с ним. Я потерял всякий интерес к бытовым заботам и даже к самым близким людям. Круг общения сводился к варщикам «винта», круг интересов – к наркотику и деньгам, на которые его можно купить.

Теперь, когда я это вспоминаю, я понимаю, что «винт» с первого приема изменил мое сознание, способ мышления, взгляды на жизнь. Под действием этого психотропного наркотика человек не осознает, что с ним происходит, но все, что в нем есть – все черты характера – усиливаются до крайности. Вместо упорядоченных мыслей появляется поток бессвязных образов, вместо реальной картины мира – череда «озарений». Когда ты входишь в «винтовой марафон», несколько дней не ешь и не спишь, находишься в беспрерывном движении, пока не израсходуются все силы, вся энергия. Потом несколько суток отсыпаешься и ешь: копишь силы для нового длительного «забега». Сколько может продлиться такая жизнь? Нетрудно догадаться, что недолго. Но никто из начинающих об этом не думает: им объясняют, что «винт» даже полезен: в нем содержится фосфор, который «улучшает работу мозга».

Правда, в мире «винтовых» наркоманов есть и свои страшилки. Не каждый рискнет стать «варщиком» – человеком, который научился получать первитин, соединяя разные компоненты, которые вступают в химическую реакцию. Бытует мнение, что варщиком быть опасно. Не зря этих людей обычно содержат, кормят и обеспечивают всем необходимым, лишь бы они продолжали делать свое дело. Иногда я смотрел на них, и не мог представить, сколько им лет: двадцать, сорок, восемьдесят? Они все время выглядели по-разному. Помню, меня занимал вопрос, спят ли они вообще?

У варщиков не было необходимости добывать деньги на наркотики. Им всегда давали долю от «сваренного». И они уходили в это с головой. Наркотик для них всегда был доступен, и последствия этого были плачевны: рано или поздно они совсем выключались из жизни, сосредоточившись на варках – неделями не выходили из квартиры, и каждое утро начиналось с укола – дозы, без которой они вообще теряли способность шевелиться.

Многие опасались втягиваться в этот процесс. Но я не боялся. Я хотел научиться варить «винт», чтобы не зависеть ни от кого. Я не считал себя наркоманом, представляя, что участвую в грандиозных экспериментах по изменению сознания, которые описывал Кастанеда. У меня уже началась паранойя, но я не связывал свои страхи с действием «винта». Просто я начал ходить, оглядываясь, потому что мне мерещилась слежка.

Эта мания преследования настигает каждого «винтового»: под действием наркотика всплывают подсознательные страхи. Все рано или поздно начинают «чувствовать», что им угрожает опасность. Различия – только в ее источниках. Если кто-то боится милиции, ему начинает казаться, что его «преследуют менты», те, кто не умеет плавать, боятся даже подойти к воде, тем, кто верит в потусторонний мир, мерещатся бесы. Я знал варщиков, которые обрывали в квартире обои, чтобы найти спрятанные милиционерами подслушивающие устройства. Кажется, что все окружающие относятся к тебе недоброжелательно, лелеют тайный злой умысел. Я подозревал в этом даже маму – мне все время казалось, что она что-то замышляет. Было время, когда варщики казались мне бесами, и я ходил в церковь, ставил свечи, чтобы защититься от нечистой силы.

Говорят, что, употребляя «ширку», еще можно что-то осознавать, понимать, что ты – наркоман, что тебе плохо без наркотиков. Опасность «винта» в том, что человек (особенно – начитавшийся Кастанеды и другой подобной литературы) не осознает себя наркоманом, воспринимает происходящее как некий психоделический опыт, который в любой момент можно прервать. Я тоже был уверен, что запросто перестану принимать «винт», как только захочу. Но моим максимальным достижением был двухнедельный перерыв после того, как меня вконец замучили страхи. Я никогда не понимал, как это люди не могут бросить курить. Казалось бы – чего проще: не хочешь – не кури. Но бросить «винт» я почему-то не мог.

У варщиков есть выражение – «жить в кристалле», оно странным образом уживается с верой, что зависимости от «винта» нет. Но они знают, что наступает момент, когда ничего нельзя делать без «винта»: даже для того, чтобы умыться, надо сначала уколоться. Все равно это система. Отсыпание, отдых – только фаза «винтового марафона». А активная жизнедеятельность становится возможной только после укола.

Иногда я проводил без «винта» целую неделю, но все время курил план и думал только о том, что в такой-то день снова уколюсь. Я перестал переживать какие-либо чувства, я даже не испытывал потребности их переживать, хотя сам себе казался добрым и заботливым. Если бы меня спросили, люблю ли я маму, я ответил бы, что, конечно, люблю. Но на самом деле она, как и все остальные люди стала мне глубоко безразличной. Я научился варить «винт», и брал за свое «искусство» дозой, а все остальной меня не интересовало. Не знаю, сколько мне удалось бы протянуть на этом, но близкие решили круто изменить положение вещей.

Однажды, во время «отсыпания», я открыл глаза и увидел у своей кровати четырех незнакомцев. Один предъявил удостоверение работника милиции и сказал, что я должен поехать с ними, потому что один человек, для которого я варил наркотик, умер после приема. Позже оказалось, что это были знакомые, которых мои родные попросили помочь доставить меня в «лечебное учреждение закрытого типа». Когда я спохватился, было поздно: меня «закрыли», а родственники даже не приходили навещать. Я ел только то, что давали всем больным, то есть почти ничего, и не уставал возмущаться, что родные даже не считают нужным меня кормить.

Сначала я пугал врачей тем, что у них «будут проблемы», потому что я – нахожусь здесь не по собственной воле. Потом поутих, потому что мои угрозы ни на кого не действовали. Лежал, как овощ: ничего не делая и мечтая вырваться отсюда любым способом. Пришли мама с бабушкой, странно выразились, что хотят на меня «посмотреть». Я сказал им все, что о них думаю, в связи с моих нахождением в психушке, но они никак не отреагировали. В следующий раз вместо них пришел незнакомый мужчина, который представился как Анатолий Викторович, знакомый дедушки. Он принес какие-то самые простые продукты, спросил, что я хочу передать маме. Мама с бабушкой приходили еще раз и настаивали, чтобы я шел лечиться от наркомании в реабилитационный центр «Выбор». Лечиться я не хотел и вообще не считал нужным, но, чтобы выйти из больницы, я готов был согласиться на что угодно.

В «Выборе» я стал рассказывать Леониду Александровичу о Кастанеде, о своей «безграничной свободе», но его это не впечатлило. Он сказал, что я – просто сумасшедший, у меня паранойя, и меня рано выпустили из больницы. От обиды я даже заплакал, и ушел во двор. Я считал себя очень умным психологом, а на меня смотрели, как на дурачка и клоуна. Я вернулся в кабинет и стал говорить, что позаимствовал свой стиль жизни из книг. Леонид Александрович ответил, что, если у меня хватило ума это осознать, возможно, я просто запутался, и мне можно помочь. Меня приняли с испытательным сроком.

Поначалу я не доверял доктору Сауте. По своей привычке видеть вокруг «врагов», «преследователей» и «заговоры», я решил, что имею дело с очень крутыми аферистами, которые зачем-то взялись морочить мне голову. В том, что Леонид Александрович – «крутой» аферист, я не сомневался: я сразу разглядел в нем психолога высокого класса и понял, что играть с ним, обманывать его – бессмысленно. Поэтому я старался вести себя осторожно, чтобы не «напороть боков». Мне очень не хотелось возвращаться в «лечебное учреждение», из которого я недавно вышел, а мама и дедушка твердо заявили, что я буду лежать там, пока не возьмусь за ум. Я видел, что они не шутят, и старался закрепиться в Центре, тем более что после предыдущего «места обитания» он казался чуть ли не земным раем. Слава Богу, мои «мозги» начали отходить от действия «винта», и я сообразил, что мне не желают здесь зла.

Замечательно было то, что никто не был ко мне враждебно настроен. Доверяли деньги, разрешали выходить в магазин за продуктами. Они адекватно реагировали на мои действия: за хорошее – хвалили, за плохое – немедленно высказывали все, что думают. Я видел: что сделаю, то и получу. Каждый день меня воспитывали на групповых занятиях целой командой. Если я не застилал постель – это могло стать темой глобального разбора. Я сердился на них, но они поворачивали ситуацию так, что я понимал: я сержусь на самого себя.

С утра до вечера я был заполнен мыслями до предела, дня не хватало, чтобы осмыслить все происшедшее. Получалось, что каждый день мне объясняют какую-то мою ошибку, развеивают заблуждение. Они словно вынимали кирпичик из возведенного мной здания, рассматривали его и объясняли, почему он не прочен, и как его заменить. И с каждым днем в моем «здании» появлялось все больше новых «кирпичей», ежедневно приходило осознание чего-то нового, какое-то новое достижение.

Они подвигали меня к осознанию того, что наркотики – это не столько образ жизни, сколько способ самоубийства, помогали понять, что значить реально смотреть на вещи. Они словно изучали меня, проверяли реакции, и, увидев, что задевает меня за живое, тут же принимались над этим «работать». Я понял, что мой образ жизни складывался из этих отдельных «кирпичиков», и все они требовали замены. Это был длительный процесс, но пока он продолжался, я успел понять очень много нового, и у каждого человека я брал что-то для себя, учился чему-то, что могло мне пригодиться.

Я благодарен им всем: Анатолию Викторовичу – за пример человечности и доброты, за то, что он верил в меня, хотя это было очень трудно, Виталию – за отзывчивость, Ростиславу – за искренность, Карине – за настойчивость и умение смотреть в корень вещей, Максиму – за то, что помог понять, кем я был на самом деле, Алексею – за то, что научил меня быть терпимее и сдержаннее, Тарасу – за науку: «Если хочешь изменить мир к лучшему, начни с себя!» И, конечно, я понимаю, как много сделал для меня Леонид Александрович, как я обязан ему за его профессионализм, принципиальность и терпение, с каким он учил меня жить, расти как личность, за то, что объяснил мне, что это значит – «сделать выбор». Благодаря ему, я понял, что если хочу жить с людьми, я и сам должен вести себя по-человечески, а если я выберу наркотики – я должен буду отказаться от родных, семьи, карьеры, и вообще – от достойной жизни. На двух стульях не усидеть, нельзя быть одновременно наркоманом и человеком.

В «Выборе» я начал получать драгоценный опыт реальной жизни, в которой каждый человек должен заниматься полезным делом, строить отношения с людьми на принципах уважения, честности и искренности. Наверное, для меня эта работа еще не закончилась. По крайней мере, я понимаю, что любая работа над собой приносит плоды тогда, когда человек не останавливается на достигнутом. Я понимаю, что я должен заменить еще много «кирпичей», но стоит потратить на это время, чтобы здание жизни получилось прочным.

Книги о зависимости