Консультация +79250362627 (Viber, WhatsApp)

Зарубежные и русские классики о наркотиках

“Кокаин — это бес в склянке… Это смесь дьявола с моей кровью…” М. Булгаков

наркоманияО наркомании известно давно. Гомер в своей “Одиссее” повествует о том, как легендарный герой Одиссей вынужден был выручать из беды своих товарищей, одурманившихся цветами в стране лотофагов. Употребление наркотических средств входило в ритуалы некоторых древних культов.

Известный французский поэт Шарль Бодлер написал прозаическое произведение «Искание рая», где он называет наркотики «одним из самых ужасных и наиболее верных средств, которыми располагает дух тьмы, чтобы вербовать и порабощать достойный сожаления род человеческий». Это свидетельство очевидца. Все ужасные последствия пристрастия к наркотикам он испытал на себе. Именно Шарль Бодлер в своей книге дает образец гашишного сумасшествия. Описанная им способность наркотиков «вербовать и порабощать» в сжатой и точной форме отражает суть наркомании.

Деградацию и гибель молодого врача показал на своих страницах и русский писатель Михаил Булгаков. Дневник доктора Полякова начинается гимном морфию, который поет молодой, неискушенный доктор после первого принятия наркотика:

“Не могу не воздать хвалу тому, кто первый извлек из маковых головок морфий. Истинный благодетель человечества… Боли прекратились через семь минут после укола.

Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда годится человек, если малейшая невралгийка может выбить его совершенно из седла!”

А вот конец дневника:

“Итак: горка. Ледяная и бесконечная, как та, с которой в детстве сказочного Кая уносили сани. Последний мой полет по этой горке, и я знаю, что ждет меня внизу… Люди! Кто-нибудь поможет мне? И если кто прочел бы это, подумал — фальшь. Но никто не прочтет.

Перед тем как написать Бомгарду, все вспомнил. В особенности всплыл вокзал в Москве в ноябре, когда я убегал из Москвы. Какой ужасный вечер. Краденый морфий я впрыскивал в уборной. Это мучение. В двери ломились, голоса гремят, как железные, ругают за то, что я долго занимаю место, и руки прыгают, и прыгает крючок, того и гляди, распахнется дверь.

С тех пор и фурункулы у меня.

Плакал ночью, вспомнив это…

Бомгард не нужен мне и не нужен никто. Позорно было бы хоть минуту длить свою жизнь. Такую — нет, нельзя. Лекарство у меня под рукой. Как я раньше не догадался?

Ну-с, приступаем. Я никому ничего не должен. Погубил я только себя. Что же я могу сделать?

Тетрадь Бомгарду. Все.”

Между первыми и последними, написанными доктором строками — год жизни. Всего за год образованнейший, воспи­танный человек становится безвольным, грубым, он не может остановиться, он лжет себе и дорогому человеку, который находится рядом, он становится вором, а затем и самоубийцей. Финал оды морфию — браунинг.

Между первыми и последними строками — история болезни. При этом будем помнить, что строки эти писал доктор, до мельчайших подробностей изучавший в университете действие морфия и знавший о последствиях его употребления. Он знал все. Но в теории. На практике оказалось все намного страшнее. Нам показались эти дневниковые записи довольно ценными, потому что это не сколько беллетристика, столько профессиональные исследования проблемы наркомании изнутри.

Мы постараемся не “загружать” читателя слишком длинными цитатами. Если он захочет, сам прочтет. Но некоторые приведем все же, чтобы картина гибели была видна.

“…Через час я был в нормальном состоянии. Конечно, я попросил у нее извинения за бессмысленную грубость. Сам не знаю, как это со мной произошло. Раньше я был вежливым человеком.”

“…В сущности говоря, мне понятно ее беспокойство. Действительно. Morphium hidroclocum — грозная штука, привычка создается очень быстро. Но маленькая привычка не есть морфинизм?”

А вот и первые опыты с кокаином.

“Бес в склянке. Кокаин — бес в склянке. Действие его таково:

При впрыскивании почти мгновенно наступает состояние спокойствия, тотчас переходящее в восторг и блаженство. И это продолжается только одну, две минуты. И потом все исчезает бесследно, как не было. Наступает боль, ужас, тьма. Весна гремит, черные птицы перелетает с обнаженных ветвей на ветви, а вдали лес щетиной, ломаной и черной, тянется к небу, и за ним горит, охватив четверть неба, первый весенний закат.

Я меряю шагами одинокую пустую большую комнату в моей докторской квартире по диагонали от дверей к окну… А затем мне нужно поворачивать и идти в спальню. На марле лежит шприц рядом со склянкой. Я беру его и, небрежно смазав йодом исколотое бедро, всаживаю иголку. Никакой боли нет. О, наоборот: я предвкушаю эйфорию, которая сейчас возникнет. И вот она возникает. Я узнаю об этом потому, что звуки гармошки, на которой играет обрадовавшийся весне сторож Влас на крыльце, рваные, хриплые звуки гармошки, глухо летящие сквозь стекло ко мне, становятся ангельскими голосами, а грубые басы в раздувающихся мехах гудят, как небесный хор. Но вот мгновение, и кокаин в крови по какому-то таинственному закону, не описанному ни в какой из фармакологий, превращается во что-то новое. Я знаю: это смесь дьявола с моей кровью. И никнет Влас на крыльце и я ненавижу его, а закат, беспокойно громыхая, выжигает мне внутренности. И так несколько раз подряд, пока я не пойму, что я отравлен. Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках… а потом оно проваливается в бездну, и бывают секунды, когда я мыслю о том, что более доктор Поляков не вернется к жизни…”

Поэкспериментировав с кокаином, доктор делает выводы. Как хочется, чтобы эти строки прочитали не только взрослые, но и молодые юноши и девушки, которые не верят своим родителям, учителям, твердящим о вреде употребления наркотиков. Но… может быть, они поверят авторитету врача, который сам прошел этот ад и погиб:

“Я — несчастный доктор Поляков, заболевший в феврале этого года морфинизмом, предупреждаю всех, кому выпадет на долю такая же участь, как и мне, не пробовать заменять морфий кокаином. Кокаин — сквернейший и коварнейший яд. …Сегодня я — полутруп.”

“Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от морфия: “…большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность, ослабление памяти, иногда галлюцинация и небольшая степень затемнения сознания…»

Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать: — о, какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова:

— “Тоскливое состояние“!..

Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не “тоскливое состояние“, а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!

Смерть от жажды — райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги…

Смерть — сухая, медленная смерть…

Вот что кроется под этими профессорскими словами “тоскливое состояние“.

Доктор Поляков безо всякого лицемерия, совершенно откровенно исследует деградацию своей личности:

“…Я в лечебнице украл морфий… Итак, доктор Поляков — вор.

…Да, я дегенерат. Совершенно верно. У меня начался распад моральной личности.”

А дальше — больше. Начались галлюцинации:

“Какая пустыня. Ни звука, ни шороха… И вот вижу, от речки по склону летит ко мне быстро и ножками не перебирает под своей пестрой юбкой колоколом старушонка с желтыми волосами… В первую минуту я ее не понял и даже не испугался. Старушонка как старушонка. Странно, — почему на холоде старушонка простоволосая, в одной кофточке?.. А потом, откуда старушонка, какая? Кончится у нас прием в Левкове, разъедутся последние мужицкие сани, и на десять верст кругом — никого. Туманцы, болотца, леса! А потом вдруг пот холодный потек у меня по спине — понял! Старушонка не бежит, а именно летит, не касаясь земли. Хорошо? Но не это вырвало у меня крик, а то, что в руках у старушонки вилы. Почему я так испугался? Почему? Я упал на одно колено, простирая руки, закрываясь, чтобы не видеть ее, потом повернулся и, ковыляя, побежал к дому, как к месту спасения, ничего не желая, кроме того, чтобы у меня не разрывалось сердце, чтобы я скорее вбежал в теплые комнаты, увидел живую Анну… и морфию…”

Маленькую соломинку спасения доктор отметает напрочь. Он мечется между желанием жить (а значит, лечиться от наркомании) и жить в кайфе.

“Я не поехал. Не могу расстаться с моим кристаллическим растворимым божком.

Во время лечения я погибну. И все чаще мне приходит мысль, что лечиться мне не нужно”.

“Я погиб, надежды нет. Шорохов пугаюсь, люди мне ненавистны во время воздержания. Я их боюсь. Во время эйфории я их всех люблю, но предпочитаю одиночество…”

Доктору так и не хватило ни мужества, ни сил уехать на лечение. Он навсегда остался со своим “кристаллическим божком”. До самой смерти…

Как перекликаются эти дневниковые записи с откровениями наркоманов — наших с вами современников, дорогой читатель. Разница между этими рассказами только одна: век назад таких “поляковых” было, может быть, несколько сотен на всю планету. Сегодня же — сотни миллионов.

М. Булгаков, “Записки юного врача”, “Морфий”, М., 1990 г.

Там же

Сокурсник доктора Полякова, коллега, который и рассказывает нам эту трагедию.

Из эпизода, где доктор Поляков силой заставил фельдшера Анну Кирилловну сделать ему укол морфия.

Выделено мною — и. Е.

Доктора Полякова настойчиво уговаривали лечиться у профессора N.